?

Log in

No account? Create an account
fright

рассказ

 


=В ТЕМНОТЕ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)=

 

Только в троллейбусе он вспомнил, что у него до сих пор нет своей карманной расчески. После утреннего мытья головы его заставили надеть теплую шапку, в непросохших как следует, волосах остался запах шампуня. На задней площадке немного потряхивало, он по-детски сосредоточенно глядел в окно, время от времени протирая запотевшее стекло, чтобы не пропустить афишу главного кинотеатра. «Что там показывают? Уже не «Верная Рука — друг индейцев»… Нет, уже не «Верная Рука…». Под вывеской «Кассы» с одним «с» топтались ранние кинозрители. Бесснежное воскресное утро. Первые самостоятельные поездки в общественном транспорте, как первые выкуренные сигареты.

Он стеснялся того, как одет — детские ботинки, шапка зачем-то на вырост и куцее чешское полупальто (не последнее в его жизни) — для сезона Осень-68 стильное вполне, но сейчас-то в нем неприятно ходить по улицам, даже если на тебя совсем еще никто пока не обращает внимания.

Замуровать бы это «джерси» вместе с кое-кем еще в школьном гардеробе. Его, кстати, переместили глубже — в подвал, он теперь между буфетом и слесаркой. Тем буфетом, где он съедает в день по коржику, запивая стаканом молока, опасаясь, что кто-то его внезапно опрокинет. В начальных классах тесно было в ней, как в этом троллейбусе, она располагалась… Он? Она? Ну, какая разница — гардероб или раздевалка. Раздевалка была под лестницей, справа от нее — красный уголок, где ему в первой четверти морочили голову две девицы-комсомолки и еврейский мальчик, скрипач-вундеркинд. Почему-то они решили, что из него получится украшение школы, но повозившись, махнули рукой — дескать, живи как знаешь, паршивая, неблагодарная овца. В Ленинскую комнату с осенних каникул его больше не приглашают. «Закрыт, закрыт кабачок, но мы не верим…»

Гардероб и Раздевалка. Ленинская комната и Красный уголок. День чей? — Мой. Ночь чья? — Моя. Вместо партбилета под пальто он прижимал не влезающий в боковой карман альбомчик. Двустворчатый: Цена папки без марок 75 коп. Марки в альбомчике были. Совсем немного, но чуть больше, чем могло уместиться. Туда много и не войдет.

Ботинки, сперва один, потом другой, ступили на сырой, пористый асфальт, троллейбус отъехал, остановка обезлюдела, и оставшись один, он снова почувствовал робость. Выходной, магазины закрыты — вот и нет никого. Центр города затаился, в каждом окне — соглядатай, он сделал правильное ударение…за каждым окном… неужели за каждым окном такое же говно, как у меня дома? Или еще хуже?

Чтобы не идти прямо туда, где ему необходимо было появиться, он свернул влево, к газетному киоску, посмотреть на марки и журналы. Ему продолжали выписывать «Юный натуралист», хотя он уже не интересовался судьбой и повадками животных. «Технику молодежи» он покупает самостоятельно на сэкономленную мелочь, а марки…марки выцвели, как подпись, оставленная на чеке Фантомасом. Пустое место. Они превратились в ненужные вещи — погремушки, которые не гремят, и солдатики, которые не падают. «На хера, — по-взрослому выругался он, — такие нужны»? И быстро оглянулся, не подслушал ли кто из прохожих.

Бвум-вум-вум-тада-тада-тада-вум-вум-вум, — с прошлого лета он, скучая и радуясь, в голос и про себя напевает, понимая, что делает это не совсем точно, повторяет эти звуки. Подслушанные внизу, скажем так — у подножия каменной башни, на квадратной вершине играл (работал — у нас все работают) большой магнитофон. Скорее всего «Днепр-14».

Он тоже сейчас распродает марки, собирая деньги, чтобы купить себе магнитофон. Скорее всего, самый дешевый. На той башне, к подножию которой он подкрался, явно пахал аппарат помощнее, чем тот, что достанется ему. А средств по-прежнему не хватает. Особо ценных марок у него никогда не водилось. Так себе: «лениниана», флора и фауна, Куба, космос… Может быть, плюнуть и пробухать то, что уже накоплено? — он криво усмехнулся «взрослой мысли», и тут же вздрогнул от страха — только не это. Мы люди впечатлительные.

Киоск тоже был закрыт. Поглазев на витрину, размышляя о чем-то своем, он повернулся на каблуках и направился туда, где он знал это точно, должны собираться в это время нужные ему люди. Нужные до тех пор, покамест у него остаются марки, от которых он готов, даже рад избавиться. Аквариум с рыбками девать было некуда. Рыбки не размножались, только дохли одна за одной, и он заменял их новыми тех же видов. Старшие говорили одобрительно: «Мы видим, что он это дело не бросает, вот и решили купить ему добротный (или они выразились иначе?) аквариум, круглый, как у дяди Павлика…» Бвум-вум-вум…

Он прибавил шаг, с упоением воображая, как должна выглядеть электрогитара, способная издавать подобные звуки. Странное возбуждение нарастало у него в груди. После купания ему был навязан и шарфик, он ослабил его свободной рукой, и расстегнул верхнюю пуговку польской рубашки, из которой он тоже вырастал. Рубашка была ковбойского типа (дань «Верной Руке») — в клетку. С заштопанными локтями.

К дворцу культуры, где в воскресные дни по утрам собирались филателисты, значкисты и люди, неизвестных ему увлечений, вели две полосы асфальта, разделенные посредине газоном. В конце аллеи маячил черный купол Цирка. Ему надо было свернуть вправо. Он торопился — а вдруг их разогнали, и он ничего не сможет продать? Современные скамейки без спинок были, все как одна, пусты.

Он устыдился того, как мало он знает английских и вообще «иностранных» слов, как, например, сказать «пусто»? остановился, несколько раз глубоко вздохнул, и скрючив пальцы руки, словно передние лапы динозавров на польских марках и картинках — запрыгнул и пробежал сперва по одной из лавочек, потом вскочил на другую… В нетерпении все же свернул, срезая угол, и почти бегом метнулся по гравиевой дорожке к дворцу культуры — туда, туда… Встретив на пути скамейку старого образца, все равно запрыгнул и на нее, потеряв равновесие, поскользнулся на округлых досках, и полетел вниз…

«Чуть не убился», — чужим, повзрослевшим голосом вырвалось из груди, откуда долгие томительные годы слышался лишь детский кашель, мешающий взрослым смотреть футбол и фигурное катание.

Он не ушибся, со злостью посмотрел на коротковатые со стрелками брючки. Но он забыл про осторожность — альбомчик валялся на гравии рядом с выгоревшей урной, и уже оставленной кем-то бутылкой с наклейкой «Рожеве». Правда, ничего страшного не произошло, марки были засунуты в два-три ряда, и поэтому не разлетелись.

«Не разлетелись», — изумленно произнес он, сжимая поднятую с земли папку двумя руками, как икону. Жар, в который его бросило после падения, остывал. Он заметил, что уже с минуту стоит и, позабыв обо всем на свете, читает, запоминая, одиннадцать латинских букв, размашисто намалеванных мелом по торцевой стене жилого дома. Двенадцатая буква была «наша». Буквы были разбиты на два слова, из которых ему было знакомо только одно — BLACK, черный. Второе он увидел впервые, и даже не знал, где поставить ударение — SABBATH.



Разулся, розбулся… Чорт его знает, как правильно, все вокруг произносят по-разному. Он вошел в темную комнату, оставив обувь в прихожей. Сиротские ботиночки со стоптанными каблуками. Отопки — по выражению одной старухи. Ключи ему на улицу брать не доверяли — потеряет. Дверь открыл кто-то из старших, человек-кокон его кошмарных снов. Отворил дверь, и даже не осмотрев, цел ли единственный наследник, не обидели ли его вечером во дворе хулиганы, торопливо и молча упиздил в «столовую» досматривать «постановку». Эта порнография с ноздреватыми актерами и актрисами называлась «День за днем», а серий в ней было больше, чем праздников в календаре.

Такую жалкую обувь, рассуждал он, подражая монологам Тома Сойера, сердобольные мамаши из хороших домов должны показывать своим избалованным отпрыскам: «Смотри, Витольдик, в чем ходят дети бедняков! А ты еще чем-то недоволен». И тут же разъяснять капризному Витольдику, чтобы он не забился в припадке: «А знаешь, отчего этот мальчик такой отсталый? Это потому что мама не хотела его рожать, и совала себе в пузико разную гадость — гайки, булавки. Ей было жалко денег на малыша, и она сдала малютку в ин-тер-нат! Зато мы ради тебя ничего не жалеем».

Он потрогал в темноте волосы у себя на голове. Рядом с окном было светлее — с улицы светил фонарь. Какие-то полсантиметра прикрывали уши, и то уже посылают в парикмахерскую… Не «патлы», а пародия… Фильм чешских кинематографистов — остроумная пародия на американские… Дальше можно не продолжать. Дальше — целая жизнь ограничений, запретов, нормированных порций того, сего… Включая животик негритянки по имени Лола Фалана. Включа… Вместо лампочки под потолком (без плафона!) он сразу включил ламповый приемник. Глазок индикатора помутнел, налился зеленью и выпукло уставился в пустую стену, где матери годами мерещились книжные полки, о которых она мечтала. К приемнику была подсоединена уже барахлившая «Нота-М», пять катушек с записями лежали в обезображенном ацетоном письменном столе (за этот «подвиг» его еще не бросили со свету сживать), как имущество замурованного фараона. Потрепанный этот романище — «Фараон» (перевод с польского), он листал, листал — дошел до места, когда появляется жрец Херихор, расхохотался и успокоился. «Воняют» из-за стола. Испортил стол. Не успели рассрочку выплатить, а ты уже испортил. Воняют из-за своего стола. Пусть испорченный, зато на всю жизнь.

Несмотря на массивный динамик внутри, и радио, и магнитофон почему-то работали тихо. По наитию он выучился трогать отверткой какие-то непонятные контакты, они тревожно постреливали, но громкость от этого иногда увеличивалась, а с нею и недовольство…

Глаза совсем привыкли к полумраку, и он обратил внимание, что за окном действительно светлее — скудный снег лежал по веткам деревьев, как пепел, готовый осыпаться от удара пальцем. Пыль между оконных рам, черная при свете дня, теперь поблескивала, как соль. Он не заметил, когда успел приблизиться к окну, и положил на подоконник немытые руки. Приемник зловеще гудел у него за спиной.

Он не слушал короткие волны с прошлых выходных. Да и тогда обнаружил на средних одного единственного и безымянного «радиохулигана» — зато тот гонял концерты целиком, к великой радости всех, кому хорошую музыку в таком количестве больше послушать негде и не на чем.

Он остался очень доволен. Очень доволен — это сказано громко и соглашательски, будто на родительском собрании. Чем это он доволен? Тем, что побирается на звуковой помойке у радиолюбителей?! Доволен — ей-богу, как на собрании, у позорного, блядь, столба.

«Снег, как пепел», — сказал он вслух, любуясь дырой в проржавевшей сетке на форточке. Летом сквозь нее залетали мухи. Гастроном внизу уже час, как не работал. Люди разбрелись, кто куда.

«Люди разбрелись», — повторил он вслух.

За спиной, поверх обычного гудения ламп и трансформатора (насчет ламп он не был уверен, что они тоже гудят), завыли сирены, но все равно негромко, будто в другом районе. Минуту спустя он определил, что это такое, и обрадовался. Оказывается, анонимный «радиохулиган» (не всех еще переловили) выходит в эфир и по будням. Это же, это же «Война Свиней»! War Pigs. Слово «свинья» было первым словом английского языка, которое он узнал и запомнил. Пиг — коротко (как эта рабская стрижка) и ясно.

Прелюдия оборвалась, и на фоне цыкающих тарелок голос раскормленной жабы изрек первую фразу. Он разбирал только вторую, что-то про «черные массы» — блэк массыс… Песня очевидно была военная — для Бернеса. Он глумливо поежился. Для тех, кто любит вспоминать: «А ты забыла, как хватала свои тряпичные куклы (игрушек-то не было), и вприпрыжку в бомбоубежище?» — «Да, не дай бог пережить такое никому еще раз».

Может, включить магнитофон и переписать, — спохватился он. — Эх, жаль, что не сначала, поздно приходит умная мысля… Для этого надо лишь переставить, воткнуть короткий шнур в другое гнездо. Их всего три — «выход», «вход», и что-то третье, чего он пока не понимает, нечто ему совсем не нужное. Если не годится, тогда и знать не обязательно, для чего оно — это среднее гнездо. Он даже не уверен, что оно находится по центру панели.

Но что такое запись музыки с приемника — вот это он уже соображал — не более, чем удел взрослых и экономных дядечек. Звук у такой записи будет лажовый — густой и громкий фон, частот никаких, как в телефонной трубке. Как труп в телефонной будке… — добавил он, чувствуя, что отвлекается, старается уйти от принятия решения, записывать или нет.

Практически все вокруг издает неприятное, недовольное гудение — телики, холодильники, вентиляторы, прилавки с мороженым. Кто не работает — тот не гудит. А все, что работает — гудит, и действует на нервы. Недаром наши люди, взрослея, так любят повторять, чуть что:

«Нервы в коробочку!»

Вот именно, товарищи: нервы — в коробочку.

«Нервные клетки не восстанавливаются»! — жалобно взывают к доброй воле маленьких садистов затравленные учителя.

Не! Не буду записывать, — хозяйственным полушепотом вымолвил он. Кажется, в книгах это называется: «К нему вернулось хладнокровие»?

Свиньи отвоевались, съехали на убыстренный визг, царапнув загнутым хвостиком завороженного слушателя. И следом грянул «Параноид». Как ему хотелось в этот миг, чтобы в руках оказалась самая захудалая гитарка, чтобы на ощупь отыскать те места, где прижатые струны могут так звучать! Но руки его были пусты и недоразвиты, они раскачивались в воздухе, как черенки, пока песня не отгремела (в три раза тише, чем нужно), и тогда он по-стариковски махнул ими вниз: Нет в жизни счастья. Потом уселся верхом на единственный в комнате стул, чтобы смиренно дослушивать передачу щедрого радиохулигана дальше.

Сабатовский, но, скорее всего, с одним «б» — да, он слышал — так окликали на перемене толстого ученика с нахальной рожей. Он даже позавидовал такой фамилии, правда потом все же одумался, и решил, что нелепо связывать мощь Запада со здешними, он почему-то не сумел найти более точное слово — отклонениями.

Его кровать стояла у стены. Иногда, делая уроки, он отвлекался, и представлял на месте стены киноэкран, по которому носятся музыканты уже довольно многих известных ему групп. А по ту сторону стены работал телевизор, и кто-нибудь рассуждал в таком приблизительно духе: «Вот смотрю я эти фильмы, и вижу — если снимали до войны, то река течет от зрителя, а если новое кино — она течет как будто мимо. Новое — более натурально». Или наоборот. Он брезгливо усмехнулся — «река, война, не дай бог пережить…»

 А тем временем, все те минуты, пока он размышлял, тянулась всего одна композиция, похожая на мерцающую соль, снег и пепел, гонимый поземкою по остекленелой волнистой поверхности песка, и слышно ее совсем плохо. Он встрепенулся: Отверточка! Отверточка, выручай!

Это почти неподвижности мука, мчаться куда-то со скоростью звука, зная прекрасно, что есть уже где-то кто-то летящий со скоростью света… И она сейчас закончится! А за нею будет «Железный Человек», не это барахло из «Изумрудного города», а действительно жуткий и желанный образ. А дальше — дальше «Электропохороны»!

Он осторожно, как наркоман, знающий цену зелью, погрузил острие отвертки внутрь, предварительно удалив заднюю стенку из черной кисеи. Одной из «взрослых» книг, прочитанных им от начала до конца, был «Портрет Дориана Грея». Из неё ему запомнились если не куски, то целые фразы, типа «как будто девичии груди, когда волнует их экстаз…» Но сейчас в памяти вспыхивало одно: «Безумная жажда овладела им…» Овладела им… Овладела… Не дай бог пережить кому такое!..

Песня подходила к концу. Караван проклятых кристаллов, затихая, вытекал вдаль. С пятого раза в темном корпусе мигнула искра, после чего воцарилось несколько секунд неопределенности.

Тум. Тум. Тум. Тум. Пожаловал уже на приличной, подобающей ему громкости «Железный Человек»: Iam Iron Man. И все увидели, что лицо у него из железа.

Он был в полном восторге оттого, что все это можно теперь послушать громко, с достоинством, забыв на время про копоть и пыль, и позорную обувь. Но тут в другую стену, словно она была из фанеры, замолотили, как в барабан: Прекращай немедленно.

В чем дело? Ведь нет еще и девяти? Дайте дослушать! И тут снова — ХУЯК! ХУЯК!.. Всё стало ясно через десять минут. У соседа-кагебешника только что умер его «батя». Евдоким Трофимович.

 



 

 

Comments